Это случилось в последние дни Великой Отечественной войны на одном из боевых участков равнины. Наши и вражеские войска располагались очень близко, почти вплотную, и разделяла их лишь невысокая длинная дамба, к штурму которой мы готовились. По неизвестным для нас причинам на участке вдруг наступило временное затишье, которое штабные  офицеры называют «оперативной паузой».

Тёмной весенней ночью обманутые тишиной бежавшие из фашистского концлагеря люди тянулись по этой дамбе, чтобы пробраться  через поле боя. Как мы позже узнали, там были русские, французы, поляки, норвежцы, греки – старики, дети, женщины. Истощённые, полуживые от мучительных страданий, они днём где-то отлёживались, а ночью поднялись и побежали по дамбе, ища спасения.
Гитлеровцы услышали хриплое дыхание и топот бегущих людей и тотчас же открыли стрельбу. Через секунду по всей линии вражеских окопов засверкали бешеные вспышки пулемётных очередей. Раздались отчаянные, рвущие душу крики женщин, детей. Потом прозвучали редкие запоздалые выстрелы, и вдруг наступила тишина…
Утром, когда жёлто-розовые лучи солнца осветили дамбу, мы увидели на её склоне и на вершине трупы мужчин, женщин, детей.
Ещё с рассвета началась обычная ружейная и пулемётная перестрелка. Потом застучали пулемёты, миномёты, наконец где-то правее нас, будто отдалённые раскаты грома, загрохотала наша и вражеская артиллерия.
С нашей стороны в дамбу была уже заложена взрывчатка и протянуты детонирующие  шнуры. Мы с капитаном, командиром стрелкового батальона, поглядывая из блиндажа на дамбу, с минуту на минуту ждали взрыва. Вдруг зазвонил телефон, и в трубке раздался взволнованный голос лейтенанта, находившегося впереди с боевым охранением: «Прошу прекратить огонь! На дамбе ребёнок!» Мы с командиром батальона приникли к биноклям. Прямо против нас, среди темневших на дамбе трупов стоял всклокоченный босоногий мальчишка в белой рубашке, у которой рукав был в крови. На вид ему было годика три. Он посмотрел на солнце, протёр глаза и медленно заковылял вдоль дамбы. Командир батальона отдал приказ: «Немедленно прекратить огонь!»
Ребёнок шёл, прихрамывая, заре навстречу и восходящему тёплому солнцу.
Приказ был мгновенно продублирован всеми видами связи: в чистое утреннее небо взлетели  зелёные ракеты, зажужжали зуммеры рации, передали  слова  приказа на батареи.  Вся связь участка лихорадочно передавала приказ  прекратить огонь.
Неизвестно, почему не стреляли враги:  или шевельнулись в это мгновение в душах врагов предчувствие близкого конца или тоска по оставленным детям, то ли таящиеся где-то остатки человечности, но они вслед за нами  прекратили вдруг  огонь по всей линии.
Мальчишка в белой рубашке  неуверенно ковылял  по дамбе, и перед ним  медленно отступала смерть.
Смолкли автоматы и винтовки, ручные и становые пулемёты,  прекратилась канонада. Наступила  неожиданная, странная тишина.
Из вырытых по обе стороны дамбы  глубоких окопов, из щелей,  ходов сообщения  поднимались солдаты. Одни серьёзно и строго, другие от недоумения, третьи  растерянно следили за шагающим по дамбе ребёнком. На него, на этого несмышлёного мальчишку, с обеих сторон были наведены все бинокли, все стереотрубы и оптические прицелы. Тысячи чёрных от дыма и копоти небритых, ожесточённых в непрерывных боях людей, не сводя глаз, смотрели на беззащитное, слабое человеческое дитя. А он, никому не известный, босой, открытый всем смертям, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу, шагал и шагал меж дул винтовок, меж хищных рыл пулемётов, меж зияющих  жерлами пушек, уходя туда, где всходило огромное весеннее солнце, озаряющее притихшую изрытую воронками равнину, тающие клочья дыма, угрюмые  полуразрушенные  блиндажи, земляные брустверы бесконечных  окопов, в которых  неподвижно стояли тысячи солдат.
Жатай.
 Капитон ПРОШУТИНСКИЙ,
ветеран Великой Отечественной войны, инвалид 1-й группы